Интервью Себастьяно Ризо: авторский взгляд итальянского режиссера

15 Февраль 2018
Интервью Себастьяно Ризо: авторский взгляд итальянского режиссера

Этой зимой с 6 по 11 февраля в столице России прошел IX Фестиваль итальянского кино «Из Венеции в Москву», при поддержке Итальянского Института культуры и Посольства Италии в Москве.

Корреспондент CINEMOTION побеседовал с  Себастьяно Ризо, автором таких картин, как «Темнее полуночи» («Più buio di mezzanotte» 2014) и «Семья» («Una famiglia» 2017) – этот фильм он представил российским зрителям лично, на специальном показе.


Авторские ленты режиссера имеют глубоко социальную проблематику, они затрагивают острые, порой неудобные темы. С этого мы и начали разговор с Себастьяно Ризо:

CINEMOTION: Вы специально подобрали социальную тему для своего фильма «Семья»?

С.Р: Мне интересно было рассказать через кино, о том, что происходит в Италии на социальном уровне. О том, чем мы становимся. Через историю одной пары, людей, которые живут вместе, мы понимаем намного более крупную проблему – проблему продажи новорожденных. Этот фильм ставит вопрос: почему в Италии продаются дети? То, что они продаются – это факт. Вопрос стоит даже острее: почему их покупают?

И, к сожалению, не только в Италии.

Да, я знаю, это международное явление. И один из многих вопросов, которые в фильме ставятся, такой: можно ли капитализировать человеческую жизнь?

Как Вы пришли именно к этой теме, почему она Вас заинтересовала?

Я прочел одну статью, и она показалась мне невероятной. Затем задался вопросом, насколько это распространено, и поговорил с одним прокурором, который дал мне послушать перехваты телефонных переговоров. Это позволило мне подумать о других аспектах вопроса, например: когда тело женщины превращается в товар. И до какой точки мы готовы дойти, чтобы реализовать то, что называют «своя семья». И опять же, название фильма «Семья» («Una famiglia»), на итальянском это неопределенный артикль – то есть «некая семья» или «одна семья», почти как со знаком вопроса. То есть семья – что это такое на социальном уровне.

Получается, название фильма «Семья ли?»

Именно так. В фильме происходят разные вещи, я задаю себе вопрос: а мать-одиночка – это семья? Или такая пара, как они, которые рожают детей на продажу – это семья? Или, те люди, которые не могут иметь детей и решают купить ребенка – это семья? По моему – да, ведь есть многие, разные типы семей. И каждый должен иметь право осуществить, воплотить в жизнь, создать свою семью. Но без того, чтобы торговать человеческой жизнью.

Как Вы подбирали актеров, исходя из Ваших целей, взглядов на фильм, чтобы передать через них эту атмосферу продажи?

Я основывал свой выбор актеров на двух аспектах: во-первых, итальянская актриса, которая считается одной из лучших или лучшей итальянской актрисой, которая может передавать эмоцию так, чтобы вовлечь зрителя в сюжет на протяжении всего фильма. Она (Микаэла Рамаццотти) может взволновать, как мужчин, так и женщин – есть что-то невероятное в ее актерской игре. И кроме того, это такая актриса, которая не строит из себя «звезду», что встречается редко среди итальянских актрис. Она очень легко идет на контакт, и поэтому можно некоторые сцены «дожимать» до конца.


Ей приходилось работать полуголой на десятиградусном морозе, по ней бегали живые тарантулы, она вынуждена была носить неудобный протез живота – при этом она никогда не жаловалась, а наоборот, подбадривала всех и говорила: «давайте ребята – сделаем это!». Великая женщина итальянского кино.


Она замужем за одним очень значительным итальянским режиссером. И все боялись, что она обуржуазится и потеряет всю свою аутентичность и подлинность – свою силу. Но случилось как раз наоборот – она стала еще смелее.

Второй аспект. Главный герой фильма, его воплощает французский актер – на сегодня он самый кассовый актер французского кино, потому что в основном он комедийный актер. Специально взяли комедийного актера, заставив его превратиться в монстра в чужой стране, поэтому французы очень странно реагируют на этот фильм, потому что актер Патрик Брюэль, который обычно действует успокаивающе, и вдруг увидеть, что он превратился в монстра, это все равно, что сказать детям, что Деда Мороза не существует. Они этого не ждали и остаются раздавленными и растерянными его преображением, которое Патрик совершил потрясающе.

Он снимался в фильмах, которые номинировались на «Оскар», еще он очень успешный певец и чемпион мира по покеру. Несмотря на это, он очень хочет сниматься в неудобных артхаусных фильмах – независимом кино.

Вы взяли известного французского комедийного актера и сделали его отрицательным – представили его, как мужчину, в образе злодея?

В глубине то он и злой, но только этого не видно, в фильмах он кажется добрым. А мне нужен был такой актер, которого больше нет в итальянском кино, вроде Уго Тоньяцци, человека сложного, но в Италии таких больше нет. Поэтому я взял иностранца. И Патрик, кроме того, что это прекрасный актер, и он позволяет режиссеру работать хорошо, он также предлагает все время что-то сделать по-другому.

Работа с этими актерами была постоянной, а не так, как актеры из академии, которые сделают то, что ты скажешь, они предлагали свое. Между нами появилась дружба – нечто большее, чем работа. Как, если бы мы все вместе совершили путешествие, теперь нас это связывает.

Ваши фильмы несут в себе сложные социальные темы, а какие трудности возникают при создании такого кино, затрагивающего столь неудобные вопросы? Что сложнее всего?

Самое сложное – это убедить людей, которые должны профинансировать эти фильмы, вложить в них деньги, в чисто артхаусное кино, в то время как в Италии пустые залы. Но есть такие храбрые продюсеры, как моя Индиана. И продюсеры моего первого фильма, которые думают не только о заработке, но и художественной ценности фильма.

И в том, и в другом случае, это очень успешные продюсеры, потому что они делают успешные комедии. Но иногда они решаются вложить деньги в фильмы, которые для них с политической точки зрения необходимы.

Сколько времени занимает творческий и финансовый процесс создания фильмов?

Первый фильм отнял у меня четыре года, второй – два с половиной. У первого фильма был большой международный успех, что дало мне большие возможности ускорить сроки

.

На какой контингент зрителей Вы рассчитываете?

В основном, он задуман для молодых людей – молодых женщин. Потому что молодежь нуждается в некотором кинематографическом сознании, в знании, получаемом через фильмы. В особенности, когда этот фильм на социальную тематику.

Но говоря это, я не имею в виду, что это такой скучный фильм, который тянется и тянется, как многие независимые черно-белые фильмы, которые тянутся и тянутся без слов. Нет, этот фильм очень насыщенный, быстрый. Потому что на этапе сценария, я хотел говорить с публикой как можно более низкого уровня. Не обязательно говорить каким-то сложным кинематографическим языком – главное, достичь передачи сложного послания, но при этом понятного для всех и рассказанного кинематографическим языком. Интеллектуал в любом случае поймет и считает какие-то нюансы фильма, но и обычный человек, который не обладает глубокими познаниями, тоже должен этот фильм понять.

То есть, Вы сняли несложный фильм, в привычном понимании этого слова?

Это фильм, который могут смотреть разные люди. Например, там есть очень сложные движения камерой, и директор Каннского кинофестиваля сказал, что это один из лучших кадров в истории мирового операторского искусства. Но при этом, простой человек не прочтет всю эту сложность и, может быть, воспримет этот кадр как случайный.

Вы уже рассказали, что взяли для своего фильма известного актера из другой страны. Сегодня в Италии режиссеру трудно найти актеров? Почему так, неужели кино Италии так сильно изменилось, стало «хуже», может быть?

Нет, оно не ухудшилось, просто в Италии последние двадцать лет используют одних и тех же актеров, то есть на кинематографическом уровне не сформировались актеры, сформировавшихся очень мало. Если продюсер говорит: «В твой артхаусный фильм возьмем двух известных актеров». В таком случае у тебя сложная ситуация.

Вот, (Себастьяно указывает на плакат итальянского фильма 2017 года «Место встречи»), видите, 11 итальянских актеров и актрис, из них шестеро мужчины – очень известные актеры, но ни один из них не подойдет для такого фильма, как мой. Ни у кого из них нет подходящего лица альфа-самца. Они как соседи, какие-то очень обычные люди, в них нет ничего сложного. Взять на роль француза ‒ для меня было возможностью показать, как культура может быть инструментом контроля, ведь он использует свой французский язык, для господства над ней, психологически и интеллектуально. Потому что в сложных моментах фильма он говорит по-французски. Она не знает языка и не может ему ответить или даже понять, что он говорит.

Как далеко современное кино Италии ушло от неореализма времен Феллини, Антониони и Висконти?

Это все равно что спросить: как далеко ушло русское кино от Эйзенштейна? К счастью русское кино, как и итальянское, выросло и приняло другие формы. Конечно, сегодня нет Андрея Тарковского, но есть такие режиссеры, которые существуют, благодаря тому, что Тарковский создал нечто, некое кинообразование определенного типа. В Италии сегодня нет Феллини и Росселлини, но если бы они были, то являлись только неправильными копиями.

Но происходит нечто особенное среди режиссеров 35-40-летнего возраста. Мы режиссеры, которым меньше 35, когда в первый раз между собой сотрудничаем, между нами возникает большая солидарность. А в более старших поколениях есть очень сильная конкуренция. У нас – молодого поколения есть солидарность на всех этапах съемки от сценария до производства. Это значит, что мы чувствуем себя более уверенными. Нет такой опасности, что кто-то лучше нас и затмит собою. Каждый из нас говорит своим языком и работает в разных жанрах.

Сегодня можно насчитать 10-15 молодых итальянских режиссеров, у которых, уверен, блестящее кинематографическое будущее. Я говорю не о себе, а о других, касаемо меня – кто знает.

А какое у Вас мнение о российском кино сегодняшнего дня? Каких режиссеров Вы знаете, может слышали, видели их работы?

Мне нравятся Сокуров и Звягинцев. Эти авторы, каждый по-своему, примечательны, и их фильмы имеют большое политическое значение. По-моему, в России мало режиссеров-женщин? Я не могу назвать ни одну женщину-режиссера, которая была ба известна на международном уровне.

Они есть и немало. Те режиссеры, которых Вы назвали, они медийны и хорошо известны на международном фестивальном уровне.

Если российские женщины-режиссеры существуют, то почему не засвечены на международном рынке? Очень жаль, что они не получают международного признания, было бы хорошо познакомиться с ними. Было бы интересно иметь и женский взгляд на Россию за границей.

И в целом, сотрудничать, например, какой-то совместный, международный проект: женщина-режиссер из России и Вы ‒ из Италии?

Да, с удовольствием. Я каким-то образом тоже русский. Когда ты живешь в искусстве и работаешь художником, ты формируешься под влиянием великой русской литературы, музыки, кинематографа. Вклад России в мировое искусство невероятен. Хотя мы и не русские по паспорту, но в нас есть маленькая частичка России – это вклад русской культуры. Я не знаю, как бы без Достоевского или Набокова я бы писал. Как бы смотрел на вещи без Кандинского, не говоря уже о музыке и кино: Дзига Вертов, Пудовкин – это все великий вклад в кинематограф.

Это так, русская культура, как и итальянская, обогатили мировую, а сейчас, как на Ваш взгляд обстоит дело с современной культурой в целом? Как Вы относитесь к ней?

Например, итальянский неореализм, известный во всем мире, рассказывает о восстановлении после войны, но сейчас мы в политическом и историческом плане живем в другом времени. Общение людей сейчас стало иным, оно происходит через новые платформы – сотовые телефоны. Изменилось наше самосознание, не просто итальянское, оно стало глобальным. Поэтому трудно иметь компактный взгляд, который был у режиссеров, прославивших неореализм.

Мы в Италии пытаемся делать другое кино, в нашей стране было 20 лет контроля над коммуникациями. Все газеты, телевидение, кино ‒ в руках одного человека. Что-то происходит, уже нет больше реальной свободы. Думаешь, что свободен, но то, что пишешь, спектакли ставишь, фильмы снимаешь – в результате, все это остается на полке. Это ни как, когда есть цензура, когда она была, понятно, что запретили, теперь намного сложнее, опаснее. Все обусловлено рынком, это уже не вопрос цензуры – запрета, а вопрос коммерции, продажи, отсутствия финансирования. Все, что продается, существует, потому что создает капитал, без совести и этики.

Что Вы порекомендуете начинающим режиссерам?

Идти на очень мало компромиссов. Только на те, которые помогают создавать фильм. Но не много. Есть такие, на которые нельзя соглашаться. Мы живем здесь и сейчас, и самое ненужное дело – это откладывать свой путь, утверждение своей личности.

CINEMOTION благодарит Себастьяно Ризо за предоставленное интервью и желает дальнейших творческих успехов. 

Комментировать

Если вы хотите помочь сайту, то можете купить у нас рекламу или задонатить любую сумму:







Читайте также:

Как заглянуть в мастерскую кино: вышла книга легендарного Сидни Люмета

BRIDGE of ARTS 2018 объявил программу основного конкурса

Станиславский. Ли Страсберг. Лола Коэн.

ВАКАНСИИ ИНДУСТРИИ: